ДЕПОРТАЦИЯ: БЕЗ ВИНЫ ВИНОВАТЫЕ

Народы, пережившие сталинскую депортацию, называют ранеными. Вот только рана, нанесенная народу, не затягивается, не заживает, спустя годы, и даже десятки лет. Время, врачующее плоть, бессильно над человеческой памятью, тем более коллективной. Предлагаем вниманию читателей записи, сделанные  со слов очевидцев тех страшных событий.

Ровно (или почти ровно) 80 лет назад чеченцы и ингуши были депортированы в Казахстан и Киргизию. Об этом написано очень много. Свою лепту со слов брата Жами (Жамалайла) добавлю и я.

Утро 23 февраля 1944 года было настолько теплым и солнечным, что выбежал Жами в одной рубашке. Солдаты уже были во дворе, мать пыталась собрать кое-какие вещи, хваталась то за одно, то за другое. Отправила одиннадцатилетнего сына в нижнюю часть села, чтобы узнать, что с матерью и младшим братом. Жами бежал со всех ног, во дворе мечети увидел много солдат. Вдруг его остановили: «Стой! Куда бежишь?» «Домой!» - ответил он. «Ты что, русский?» - спросил солдат. «Да!» - ответил он и побежал дальше, радуясь тому, что его не задержали. Ворота во двор бабушки были распахнуты, дверь в дом тоже была открыта. Жами вбежал в комнату, посмотрел, на месте ли его сокровища: рубль с оторванным уголком и фотография двоюродного дяди в военной форме, которые он спрятал под клеенку на столе. Рубль лежал на месте, а фотографии не было. На чисто выскобленном полу стояло эмалированное ведро, оттуда доносился аппетитный запах куриного супа. Впервые увидел мальчик беспорядок в доме бабушки. От этого хаоса, от пугающей пустоты ему стало так жутко, что он выскочил на улицу и побежал домой огородами. Однако на перекрестке вновь наткнулся на солдат и вновь знание русского языка помогло ему избежать проблем. Дома уже никого не было. Так же, как и у бабушки, стояли распахнутыми ворота, в доме хозяйничали солдаты. «Быстро на окраину села!» - приказали ему, и он опрометью бросился вон, уже не надеясь увидеть своих. На счастье, он сразу нашел бабушку (мать отца), маму, брата и сестер, отца позже отпустили из правления колхоза, где его вместе с другими мужчинами держали всю ночь. Ночью поднялся сильный ветер, крупными хлопьями пошел снег. Дети дрожали от холода, мама укрывала их и бабушку одеялами и большим шерстяным платком (кортали), которые удалось вынести из дома, но холод был внутри – никакими одеялами его невозможно было унять.

Наутро студебеккеры увезли их прочь от родного очага, поместили в вагоны. До Казахстана ехали восемнадцать суток. В дороге никто не умер, в их вагоне никто даже тифом не заболел, хотя все завшивели и не было возможности избавиться от паразитов. Слушая Жами, я не могу избавиться от мысли, что всю дорогу от Кавказа до Казахстана наших родных охранял сам Аллах, иначе чем объяснить то, что они имели возможность открывать вагон по пути следования, тогда, как другие вагоны со спецпереселенцами были наглухо закрыты?!

“Покажи мне этого зверя”

Мне хочется дополнить рассказ о годах высылки еще одним, уже трагичным, случаем, происшедшим с Ахмадом. До выселения, как уже было сказано, он работал шофером, и в колхозе Красный Яр - ему дали ту же работу. Статус шофера в те годы был очень высок – шофер и председатель были главными людьми в колхозе. Во дворе правления Ахмад ремонтировал машину. Окно в правлении было открыто, и он услышал разговор двух председателей – своего и руководителя соседнего колхоза. «Покажи мне этого зверя», - говорил сосед. «Это не зверь, это обычный человек, такой же, как ты и я», - отвечал коллега. Тот не унимался. Оба вышли из помещения и, когда они подошли к машине, Ахмад развернулся и дал обидчику пощечину. Председатель был в шоке. «Зачем, зачем ты это сделал?» - то и дело повторял он, видимо, знал точно, что такой поступок Ахмаду с рук не сойдет. Через какое-то время в дом Ахмада заскочили люди (точнее было бы – нелюди). «Где твой муж?» - начали выпытывать у жены Сепият. Прибежали в гараж, где в то время находился Ахмад, схватили его, кинули на сани и, избивая, поехали в сторону реки. Сепият кинулась к родным, и мужчины поехали по следу. Не доезжая до реки (Слава Всевышнему!), Ахмада выкинули из саней, решили, наверное, что весь израненный, оборванный и босой, он и так погибнет на морозе. Эти нелюди не взяли в расчет спаянность чеченцев. А наши мужчины нашли его довольно быстро, привезли домой, обогрели, как-то подлечили раны. Алаудин пожаловался в милицию на откровенный бандитизм неизвестных, большую роль в том, что на его заявление обратили внимание, сыграл его партбилет. Виновные были наказаны.

Рассказ Жами о выселении спокоен и лишен тех душераздирающих примеров, которые мы привыкли слышать от других спецпереселенцев. Когда наши родные прибыли к месту дальнейшего проживания, в колхоз имени Жданова, их разместили в клубе, председатель предложил им чай во флягах, извинившись, что ничего более предложить не может. «Может быть, у вас что-то осталось с дороги,- сказал он, - мы сами не очень сытно живем». Потом людей повели в баню, объяснили, как пользоваться паром, посоветовали повесить одежду на балки в бане, чтобы избавиться от паразитов. И началась совсем не похожая на кавказскую жизнь. Точнее, выживание

… Было плохо: голод и холод, смерти, последовавшие одна за другой. Умер старший брат отца – Абдурахман. Каждый раз, когда я вспоминаю о нем, человеке, которого я никогда не видела, мне становится больно и обидно за него. Это был один из наиболее известных в Чечне людей. Я помню, с какой любовью рассказывал о нем Сулаев Магомед, ему, замечательному поэту и писателю, не хватало слов, чтобы выразить свое отношение к нашему дяде, выразить свое восхищение его благородством, его умением держаться, говорить, одеваться… И вот такой человек умирает в самый тяжелый для спецпереселенцев год – 1945-й… Конечно, хоронить его пришли все, кто смог, но что было бы, если б он умер в Чечне! Все мы помним, какой тезет был в дни похорон отца: семь дней невозможно было закрыть ворота, да и потом люди приходили по несколько человек в день в течение долгого времени. Вот так хоронили бы и 1амаду, если бы он умер дома…

… Потом получили извещение о смерти Яхъя, умер Зиявди, умерла бабушка… Когда умерла бабушка, отца дома не было – он был на лесозаготовках. Руки у него были изранены, он мечтал, что вот придет домой и исцелит свои руки в руках своей матери. Но его встретил только могильный холмик… Мама рассказывала, что не было материи на саван, она распорола одеяло и из этой ткани сама сшила для нашей бабушки саван.

Зиявди (Падада) был самым младшим в семье. Он обладал необыкновенной силой. Жами рассказал о том, как, благодаря этой силе, Падада избежал смерти в тисках льда.  Видимо, это было в первый год выселения. Братья вытаскивали бревна из реки на берег, шел большой лед. Зиявди, балансируя на крупной льдине, багром подталкивал бревна к берегу, отец их вытаскивал. Одна льдина наползла на другую, и эта громада неумолимо надвигалась на младшего брата. Напрасно отец кричал, предупреждая об опасности, – из-за шума ледохода Падада ничего не слышал. Страшный треск, и он оказался между льдин. Отец упал, он считал младшего брата погибшим. Но Падада неимоверным усилием рук раздвинул огромные льдины и, забравшись на одну из них, быстро перебрался на берег, прыгая с одной льдины на другую. Руки были в крови, голос срывался: «Как я сумел выбраться…», - не то спрашивал, не то удивлялся он. Умер Падада от воспаления мочевого пузыря. Кто-то сказал, что он поправится, если выпьет воду из морской раковины. Узнали, что у кого-то эта раковина есть, за ней послали Жами. Он принес эту раковину, да так быстро обернулся, что взрослые решили, что он еще не отправлялся за ней. Дали Пададе воду, но, как и следовало ожидать, ни раковина, ни вода из нее не помогли…

Колхоз выдал семьям спецпереселенцев по два ведра картошки, семена тыквы и несколько маленьких початков кукурузы для посева. Объяснили, что только выданный ими сорт кукурузы в этом краю сможет дать урожай. Наша семья все посадила, посеяла, но много было таких, кто этим заниматься не стал: «1алавди, хьо кхузахь 1а волчух тер ду, тхо 1ийр дац, тхо ц1а г1ур ду!» - говорили они, как бы упрекая отца в том, что он потерял надежду на возвращение домой. Но отец-то понимал, что Кавказ они увидят не скоро. Абдурахман, слушая стенания своей старшей жены, произносил: «Ма елха, эрна ду! Х1ара паччах дийна мел ву, вайна Дег1аста гур яц…». Расставаясь с Кавказом, он произнес следующие слова: «Марша 1ойла, Кавказ! 1адика йойла хьан, Кавказ! Со кхиийна Кавказ, со хьайна чохь 1ийна Кавказ, со хьайна чохь левзина Кавказ! Кхин гур яц суна хьо, 1адика йойла хьан!» Все его слова оказались пророческими – Кавказ он больше не увидел, и мы даже надежды не имели на возвращение, пока был жив Сталин.

Перевязывая пустой желудок, мама пыталась приглушить голод…

… Как-то отец вышел из дома, надеясь найти где-нибудь съестное. На дороге лежала булка хлеба. Оглянувшись и не увидев никого, отец схватил хлеб, спрятал его на груди и быстро пришел домой. Может быть, и эта находка помогла нашей семье не умереть с голода, но мне всегда становится страшно, когда я думаю о том, кто этот хлеб потерял… Лала вспоминает, что мама ставила на стол тот мизер, что был в доме и, затягивая на поясе старую шаль, говорила: «Яълиш, со йиана ю шуна…» (ешьте, я уже поела). Тогда они еще не знали, что, перевязывая пустой желудок, мама пыталась приглушить голод…

…Мамин брат, Ваха, сумел как-то прийти к нам. Мама засуетилась, но накормить любимого брата было нечем. Бледные и тихие, сидели на нарах Зуран и Лала, без дела слонялся Адвай. Жами, как обычно, пошел рыбачить, но в этот день ловли, видимо, не было. Мама налила Вахе черный чай. «Лук1а, кхин яа х1ума яц чохь?! - расстроился Ваха. Он вытащил деньги: «Чехка мечканаш болчу г1о, берашна яа х1ума эца!» Мама побежала к соседкам. «Рая, да разве мы не поделились бы, если бы у нас что было!» - с укоризной сказала соседка. Ваха забрал с собой Адвая, и Адвай принес с собой два ведра картошки, а еще явился в почти новых брюках – его брюки давно превратились в лохмотья…

Когда голод отступил

Было на выселении такое место – Пахта-Арал. Никто не хотел там жить, настолько было оно плохо было приспособлено для жизни. В памяти остались обрывки фраз: «Пахтарали даханчу хенахь…» Власти придумали – предложить чеченцам переехать в Пахта-Арал. За два года жизни в Пахта-Арале обещали доверчивым людям возвращение домой, на Кавказ. Надо было убирать хлопок, всех прибывших, даже детей, бросили на эту работу. Жара была несусветная, полчища комаров не давали житья. Пыль на дорогах закрывала ноги. Конечно, из этого местечка наши родные уехали, как только смогли. Уехали в Джамбул и жили там до возвращения на Кавказ.

…Сколько я себя помню, в доме у нас были люди, много людей. Когда разрешили передвигаться по республике, началось великое переселение чеченцев: все пытались найти наиболее приемлемое место для проживания. То ли поезда опаздывали, то ли не было билетов – на вокзалах часто сидели целыми семьями чеченцы. Отец специально ходил на вокзал и приводил людей к нам. Как они умещались в двух наших комнатушках – ума не приложу! Я была слишком мала, помню только один случай: в сумерках открывается дверь, в комнату начинают входить люди, и поток их не уменьшается. То ли от смущения, то ли от страха я забилась под нары, видимо, надеялась, что они уйдут. Наконец мне пришлось выбраться оттуда. До сих пор помню их удивление: «Как, и эта ваша?!»  Нас с сестрой всего-то двое, но нашим гостям это число показалось уж очень большим… До сих пор мне смешно и немного досадно…

К тому времени, когда родилась я, голод отступил, но все еще жили бедно. И все же для гостей всегда накрывался хороший по тем временам стол, а мы все считали, что так и должно быть. У нас жили племянники отца, родные и двоюродные, друзья братьев, все чеченцы, живущие в зоне досягаемости, постоянно собирались на мовлид. Мама готовила прекрасно, ее навыки унаследовала Лала, а мы с Малалой хотя и готовили неплохо, но до них нам ой как далеко! До сих пор не могу себе простить, что не присматривалась к тому, как мама готовит…

… Бабушка по матери, Аманта, была женщиной очень волевой, хозяйственной, целеустремленной, очень расторопной. Она смогла вывезти кукурузу в мешках, успела приготовить в дорогу кур. Ее и Ваху высадили у поезда, приказали подняться в вагон. Ваха попытался это сделать, но вагон был набит битком, и он стоял внизу. Рассвирепевший конвоир выстрелил чуть ли не в ноги ему, сам поднялся в вагон. Оказалось, что не в меру предприимчивый чеченец взял в дорогу слишком много мешков кукурузы. В тот же миг эти мешки полетели на перрон, Ваху с наной посадили в вагон, а их кукуруза осталась на станции…

… Депортация… Проклят будь во веки веков тот, кому пришла в голову идея переселить целые народы, тот, кто поддержал эту идею, тот, кто исполнял решения этих уродов со страстью и упоением…

Дала гечдойла новкъахь беллачарна, Казастанехь кхелхинчарна, Кавказе са а туьйсуш, шайн махках бевллачарна!

Долгая дорога в Казахстан. Рассказ моей свекрови.

В 1942 году (?) братьев Тагирова Салмана и Тайбуева Сахиба (да простят они мне, что я называю их имена, пусть и на бумаге!) арестовали, до этого, в 1937 был репрессирован их старый отец, как потом оказалось, расстрелянный как кулак. Мама осталась одна с четырьмя детьми (младшая дочь родилась через несколько месяцев после того, как забрали отца). Конечно, была свекровь, был деверь, но остаться ни вдовой, ни мужней женой в 28 лет… Когда муж (Салман) еще был в тюрьме, маме разрешали свидания. В последнее свидание – мама не знала, но муж знал, что свидание последнее – он сказал: «Хьо жима а ю, хаза а ю (а мама, действительно, была писаной красавицей), хьоьга 1е ала а ца хаа суна, делахь а, хьо 1аелча, бераш неха не1арт1ехула хьийзара-м дацара… Ткъа шарахь ахь балхах куьг ца тоьхча а, даа х1ума а дара шуна…» Разве мог он предвидеть депортацию и те немыслимые превратности судьбы, что ожидали его жену и детей?!

Мама плакала. Конечно, она и мысли не допускала, что с ним что-то может случиться, но этих слов муж мог бы и не говорить ей – она знала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не оставит детей, да и память мужа ни на кого не променяет. Он не был красавцем, но что такое красота? Любая из девушек согласилась бы стать его спутницей:  он был строен, высок, танцевал так, что дух захватывало. Ловзар, на котором не было его, и ловзаром не считался. Был представителем одной из лучших фамилий села. Был очень предприимчивым. И он выбрал ее… Она, конечно, была первой красавицей, но встречу с ним считала счастливым билетом, который судьба вручила ей. А он говорит ей такие слова… На следующий день она снова пришла на свидание, но ее встретила пустота… Началась сложная вдовья жизнь…

Еще до выселения семья получила негласные сведения о том, что братьев нет в живых. Их мать с надрывом повторяла своей снохе (моей свекрови): «Баяна, цхьаъ мукъне вог1ар ма ву цу шиннах!» (Баяна, из двоих хотя бы один вернется же!) .Она умерла в Казахстане, не дождалась ни мужа, ни сыновей… Горе ее было настолько невыносимым, что горло не выдержало, мама говорила: «Къамкъарг хаьдда». Она не могла ни пить, ни есть…

Пропали в недрах ГУЛАГа

…Мама жила в городе, хотя военный Грозный был не самым безопасным местом для проживания с детьми. Дом был огромный, в одном его крыле жил деверь с семьей. Деверь, Супьян, был не только грамотным человеком, но и человеком, умеющим найти выход из любой щекотливой ситуации: одно время он работал секретарем в Гойтинском сельском Совете и, когда пришли его арестовывать и спросили, как найти Тайбуева Супьяна, он ответил, что тот умер! У него попросили справку о смерти искомого лица, конечно, справка была написана, заверена и выдана самим «умершим» в подтверждение собственной смерти… Младшие братья не были изворотливыми, поэтому они и пропали в бескрайних недрах ГУЛАГа…  Так вот, деверь пришел к маме и сказал, что слухи о выселении правдивы и что она должна поехать в Гойты и приготовить свои вещи к отправке. Мама поехала в село, на руках годовалая дочь, а на дворе 22 февраля 1944 года… Естественно, что вернуться к трем оставшимся детям мама не смогла – 23 февраля началась депортация. Со свекровью и другими родственниками ехать ей не позволили, так как ее не было в списках, и пришлось ей присоединиться к тем, кто, как и она, оказался не там, где, по версии властей, должен быть. Мама рассказывала, что заботился о ней и дочери сосед Бауди, который жил в Гойтах, но гойтинцем не был. Любопытную вещь поведала она: этот человек сумел вывезти весь свой скарб, дав взятку солдатам! Оказывается, можно было и так… Мама говорила: «Зайл лоцург бист каччалц схьаэцнера цо…» Да, этот человек заботился о ней, но, когда прибыли в пункт назначения, в суматохе мама отбилась от его семьи и осталась совершенно одна. Она шла с дочкой на руках, снег выше колена, споткнувшись, роняла девочку из рук и та падала где-то далеко впереди… Плакала в голос… Девочка вся посинела, у нее-то и сил не было на слезы… Когда их догнала какая-то подвода с чеченцами, мама просто отошла в сторону, не надеясь на помощь, но их обеих без слов взяли на руки и, положив на подводу, накрыли ковром. И мать, и дочь уснули.

…А трое детей встретили депортацию одни. Старшая сестра (Лайла) рассказывала, что в дом вошли солдаты и, узнав, что они без родителей в этот страшный день, начали помогать. Она помнила, как вполголоса они передавали друг другу: «Дети без матери, дети без матери…»  Один из солдат взял пальто мамы, положил в карман документы, потом помог сестре запастись продуктами.

Половина клуба была забита трупами спецпереселенцев

…Маму определили в семью двух немолодых людей. Каждый день она ходила на работу – валить лес. И это она, хрупкая красавица, которую бесконечно любил и оберегал муж! Конечно, она занималась всеми сельскими делами, но это были привычные женские дела, но не лесоповал… Так продолжалось три месяца. Платье изорвалось в клочья, нечего было надеть на дочку, но – благодарение Аллаху! – были сережки, которые ей удалось продать. Сейчас, когда я записываю ее воспоминания, я понимаю, что о многом ее не спросила, очень многое не уточнила: кто смотрел за ребенком, когда она уходила на работу, что она ела, чем кормила дочку – ведь она отправилась в дорогу с пустыми руками…Наверное, русские старики, которые ее приютили, были очень хорошими людьми,наче пройти через весь этот ад было бы невозможно. А через три месяца ее нашел деверь и приехал за ней. Это просто невероятно, ведь чеченцев не отпускали даже в соседнее село! Но факт остается фактом: Супьян приехал и забрал ее. Я не знаю, в какой области Казахстана она жила эти три месяца, но она говорила, что им с деверем пришлось на лодке переплывать через широкую реку. На лодке, потому что очередь на паром была на две недели. Мама сидела, крепко прижав девочку к себе и зажмурив от страха глаза, а волны были такие, что грозились перевернуть лодку… Кое-как добрались до места назначения, прибыли  в клуб (все чеченцы говорят, что их размещали в клубах), там находилась и ее свекровь, которая сидела в одном углу, а напротив половина клуба, от пола до потолка, была забита трупами людей…

Наконец приехали в Луговое Джамбульской области, и мама увидела своих детей, которые были настолько истощены, что младшего сына она не узнала. Казахи плакали от радости, что мать наконец-то воссоединилась с детьми…

Вот такие дела… Конечно, детям моей свекрови повезло – они не голодали. Сначала спасало то, что сумела вывезти их бабушка (а она вывезла все имущество мамы), потом мама пошла работать. Помогала старшая дочь – она готовила лапшу и продавала ее на вокзале и в жару, и в холод. В жару кожа на плечах у девочки загорала почти до ожогов, было нестерпимо больно, потом она, тайком от матери, выщипывала ее… Девочке рано пришлось повзрослеть. Мать постоянно была на работе, старшая дочь и хозяйство вела, и еду готовила, и за братьями и сестренкой смотрела. Потом сестренка умерла. Пришлось стать опорой матери и в этом горе… Даже выйдя замуж, она продолжала помогать семье, и не было, наверное, сестры, которая так трепетно относилась бы к брату, тем более, что и муж не запрещал ей этого.

…Две женщины сумели вывести мальчишек в люди, а мама, очень красивая и молодая, еще и оставила своим детям и внукам чистое и честное имя…

Казахстанская быль

Семья Чадаевых при выселении оказалась не столь удачливой (да простят мне умершие это кощунство!), как мама и ее дети. Хамзат, впоследствии муж моей золовки Лайлы, был подростком. Когда во двор вошли солдаты, он насыпал кукурузную муку в сумку. Солдат подскочил, ударил по рукам мальчика прикладом автомата 0,  остервенело вырвав сумку, отбросил ее далеко в сторону. Кукурузная мука рассыпалась по всему двору. Солдат пошел по ней, впечатывая в золотую россыпь свои огромные сапоги…

…Поселили семью в местечко, которое называлось Конезавод. Естественно, здесь выращивали коней, и Хамзат нашел работу. Одиннадцатилетний подросток привязался к лошадям, а сноровка и умение работать сделали его незаменимым работником. Начальство ценило его и тогда, когда он был ребенком, и тогда, когда он стал постарше. Это, однако, не спасло его от тюрьмы, и восемь месяцев он отсидел за решеткой, попав туда по доносу односельчанина. К сожалению, мало кто из чеченских мужчин избежал этой участи, Хамзат не стал исключением. Возвратившись из Казахстана, он пересел на стального коня, работал в совхозе. В то время все сельчане держали в доме живность, корма доставались нелегко, но без коровы жизнь была просто невозможна. Хамзат помогал всем, кому только мог: то силос подкинет, то лафет поставит для вывоза навоза, то привезет сено или солому. Долго просить его о помощи не было необходимости – он отзывался всегда и не было, наверное, случая, чтобы он отказал. Наша же семья без его помощи держать корову не смогла бы в принципе – наша работа не давала нам времени гоняться за кормами. На работу в то время рабочие совхоза уходили затемно. Мужчины собирались рядом с его домом, и каждое утро Хамзат зазывал их к себе, а моя золовка Лайла, жена его, угощала их лепешками с творогом, которые она готовила удивительно быстро и вкусно.

«Со нохчи ю, Ножи-Юртарчу Бенара ю, тайпана бено ю…»

Напоследок, мой рассказ о невероятной судьбе чеченской девочки, которой, после всех жизненных передряг, повезло встретиться с хорошими людьми. … Самарт, мать Хамзата, шла собирать курай. Этим занимались все чеченцы, ведь это было готовое топливо, и для наспех вырытых землянок или – если повезет – маленьких саманных домиков оно было в самый раз. Вдруг на полуразвалившемся заборе неказистого детского дома она увидела девочку-подростка, вернее, сначала услышала ее голос, который с какой-то недетской тоской пел песню: «Отцом моим стал директор детского дома, матерью – учительница». Черные волосы, лицо – типичное лицо кавказской, как бы сейчас сказали, национальности… Самарт подошла поближе: «Ты чеченка?» Девочка заученным голосом, как стихотворение, быстро проговорила: «Со нохчи ю, Ножи-Юртарчу Бенара ю, тайпана бено ю…»

Курай был забыт. Самарт пошла к директору, представилась родственницей Анисы (так звали девочку), попросила отдать ее. Конечно, в те голодные годы директор рад был избавиться хотя бы от одного ребенка, и Аниса обрела семью. Семью, в которой, кроме нее, было еще четверо детей…

Аниса считалась старшей, все остальные должны были подчиняться ей. Грамотная, волевая, целеустремленная, она стала любимицей большой семьи, помогала матери и в работе, и в воспитании младших. Высокая, статная, миловидная, она была желанной гостьей на вечеринках, которые стали устраивать в местечках, где было скопление чеченцев. Одевалась очень тщательно. Старенькие платьица на ней казались каким-то изыском, волосы всегда бывали красиво уложены. Если ветер портил прическу, она повелительно обращалась к брату: «Хамзат! Идем домой!» Хамзат поворачивал, сестры вместе с Анисой, смеясь и подшучивая над ней, тоже возвращались домой. Вскоре Аниса вышла замуж, но семейная жизнь была недолгой. Муж, рассердившись на что-то, в пылу гнева сказал: «Хьан ворх1и дена хила наь1алт!» Аниса молча вышла из комнаты, вернулась домой и послала брата за своими нехитрыми пожитками. В этот вечер она поклялась, что выйдет замуж только за того человека, который знает, из какого она рода и кто были ее отец и мать. А род у нее был сильный. Отца и мать раскулачили в тридцать седьмом году, посадили в тюрьму. Девочка пяти лет находилась в камере вместе с матерью, и мать, понимая, что может не выжить, заставила дочку выучить фразы на чеченском языке, именно те, которые та сказала при встрече Самарт. «Диц ма делахь – хьо нохчи ю хьуна!» - повторяла она до своего последнего часа…

Вскоре в местечко пришел немолодой мужчина, который узнал, что девушка родом из его села находится в чужой семье. Он попросил Самарт отпустить ее с ним, обещал заботиться в пути и доставить к родственникам. Самарт отказала. Мужчина не уезжал. Видимо, привлекла его внимание гордая осанка девушки, и он попросил выдать ее за него замуж. Чем привлек гордую Анису уже немолодой жених, непонятно. Видимо, то, что он знал ее родителей да еще был ее односельчанином, сыграло в ее решении главную роль. Жили они дружно, хотя и не долго: муж умер, оставив жену с маленьким сыном. Вырастила сына Аниса, работала библиотекарем, а как к ней относились односельчане, рассказала ее племянница Люба.

Возвращеие

Аниса с мужем и сыном приехала из Казахстана раньше братьев и сестер. Когда они вернулись в Чечню, приехала с подарками, хотя в то время это было нелегко хотя бы потому, что она поселилась в Беное. Приезжала еще несколько раз, а потом в свойственной ей манере заявила, что ноги ее в Гойтах не будет, пока братья не приедут к ней. Самарт переживала: «Если она сказала, значит, так и будет!» Сама она уже была не в состоянии передвигаться. Как раз в это время женился младший брат Абаз и на его новенькой «шестерке» братья, снохи и племянница отправились в Беной.  Дорогу вроде бы знали, но на вершине какой горы находится дом Анисы, определить было трудно. У подножия одной из вершин, у родника, стояли девушки и парни, рядом – два мотоцикла. Спросили у них. Молодые люди, поприветствовав незнакомцев, спросили, по какому делу они приехали. Хамзат ответил. Тогда ребята сказали, что доставят их к месту. Мотоциклисты образовали своеобразный эскорт, и вскоре «шестерка», не без помощи молодых людей, оказалась на вершине горы. Сколько было слез радости, сколько счастья! Дом Анисы находился на вершине горы, рядом рос огромный орех. Пока молоденькая сноха расстилала под ним брезент, Аниса, обратившись в сторону других вершин, прокричала: «Ко мне братья приехали! Вы что, этого не знаете? Приходите почтить их!» Вскоре неведомо откуда во дворе Анисы появились соседи с дарами: освежеванные бараны, сыр, сметана, тыква… Два дня продолжалось пиршество, два дня соседи Анисы принимали ее гостей, как своих. Понятно, это горское гостеприимство, которое до сих пор в горах чтится выше, чем на равнине, но и Аниса, видимо, заслужила такое отношение к себе…

Судьбы, судьбы… Сколько их исковеркано в дни репрессий! Но, когда Аллах посылает в помощь обездоленным таких людей, как Самарт, жизнь их входит в свою колею, становится осмысленной и нужной… Самарт не думала о том, чем она будет кормить новую дочку, где она ее уложит спать в своей землянке, она материнским сердцем поняла, что девочка в беде и помогла ей, не раздумывая, не рассуждая…

Малика Эцаева,

педагог